Провал коммуникации

Провал коммуникации

Пьеса Жана Кокто «Человеческий голос» — о провале человеческой коммуникации. Это попытка диалога, который не может состояться. И спектакль Елизаветы Мороз тоже об этом — но масштаб здесь увеличивается до общечеловеческой катастрофы. Провал коммуникации как ядерная война — оставляет после себя безжизненное постапокалиптическое пепелище с горами мусора, среди которых можно бесконечно ходить кругами, так и не найдя выхода (художник–постановщик — Сергей Илларионов). С левой стороны возвышается огромный контейнер, какие обычно перевозят на баржах, вдали справа особенно живописно громоздятся вещественные доказательства нормальной человеческой жизни — стул, диски для автомобильных колёс, чемоданы, банки из-под газировки. Брошен самокат, мягкие игрушки, разбросана поодиночке обувь.

Обыкновенному человеку этом мире уже не выжить. Пространство населяют «Они» — своеобразные «санитары», упакованные в жёлтые защитные костюмы и респираторы, — и «Она» (Полина Маликова) — в грязной одежде, лицо замотано шарфом, нос прячется в респираторе, от него тянется трубка к кислородному баллону в рюкзаке. Она бросит этот баллон, оставит попытки спастись от какой–то внесценической угрозы, погрузится в течение своего сознания — и зазвучит её человеческий голос. Настоящий же человек, которому неведома катастрофа, это только воспоминание о человеке — статуя в баржевом контейнере. Она открывается глазу зрителя не сразу, но именно с этой статуей Она ведёт весь этот безнадёжно односторонний диалог. Это тоска по прошлому, по иному счастливому времени для человечества, по тому, какими мы могли бы быть — прекрасными, красивыми. Тоска буквально по идеалу человека, ведь статуя — это «Пьета» Микеланджело. Из скульптуры, изображающей Деву Марию, оплакивающую лежащего на её коленях Христа, убрана Дева Мария — остался только Христос, к которому теперь льнёт Она. Если в композиции Микеланджело Христос был в роли утешаемого, в роли оплакиваемого, то теперь Она ложится к нему на грудь, Она ищет в нём поддержку, надежду, Она переворачивает роли, хочет получить от него ответ. Но прекрасный человеческий идеал, чудом, кажется, сохранившийся в этом баржевом контейнере, ничего не может Ей ответить. Если этот глобальный собеседник, по которому смеряют своё сердце и к которому обращают самые тяжёлые слова, молчит, то совершенно ясно — никто другой уж точно не услышит человеческий голос.

Сцена из спектакля. Фото — Стас Левшин

Она — в процессе вспоминания какой-то прошлой жизни. Это её монодрама; её сознание, хранившее неизвестно сколько времени эти бесценные воспоминания, разворачивается в полную силу, и все мысли выливаются в отчаянный, безумный монолог. Музыка поднимает с илистого дна этого сознания иррациональную надежду на ответ. В спектакле используется не сочинение Франсиса Пуленка к опере «Человеческий голос», а специально написанная музыка Кирилла Архипова. Голос актрисы становится продолжением звуков пианино, за которым сидит тоже «Она», точнее — «Она. Подсознание» (Владимир Розанов, одетый практически идентично героине и поддерживающий с ней зрительный контакт). Нерифмованный текст приобретает ритм, который несёт воспоминания сбивчивым, но уверенным потоком, кардинально меняющим направление от агрессии к депрессии и обратно. Голос актрисы в этом спектакле используется как полноценный музыкальный инструмент со своей партитурой, их связь неразрывна — когда в финале пианино замолкает, Она сама продолжает напевать мелодию.

Содержание произносимых слов и визуальное представление их на сцене словно вступают в некий контрапункт. Она говорит о забытых перчатках и притворно ищет их, разглядывая обступающие со всех сторон горы вещей — то, что попадает в это пространство, кажется, уже никогда не будет найдено. Воспоминания героини, её слова не ощущаются как конец света, но именно его мы видим на сцене — тотальный апокалипсис. Её бросает от абсолютной любви к абсолютной ненависти в течение нескольких минут; Она то срывается на крик, то находит утешение в нежных словах, в попытках вернуть прошлое — неумолимо безрезультатных.

Сцена из спектакля. Фото — Стас Левшин

Всё это безумие — по–своему исключительное событие, но оно не единично — оно циклично. Умолкает пианино, покидает своё место музыкант, скульптура ликвидирована людьми в защитных жёлтых костюмах. Но в финале мы снова видим задыхающуюся от бега героиню — всё повторится вновь, из круга нет выхода. «Они» пытаются помочь ей, но вернуться к исходному состоянию уже невозможно. Она утратила все атрибуты выживания, сама стала человеком, каким он мог бы быть — любящим, чувствующим, в неестественно белой рубашке посреди тьмы, мусора и грязи.

Не время любить — но человеку так это нужно, что даже в самых мрачных условиях он будет пытаться.